«Жить можно в порах общества»: история московского методологического кружка Георгия Щедровицкого

В конце 50-х в Москве возникло редкое явление — Московский методологический кружок, где философы, инженеры и педагоги учились мыслить, как действовать. Здесь обсуждали не готовые истины, а способы мышления, рисовали схемы, спорили до изнеможения и вместе создавали то, что позже назовут системой мыследеятельностной школы Георгия Щедровицкого. Для многих участников эти кружки стали университетом другого уровня — местом, где формировалась новая культура ума и ответственности.

В этот мир когда-то вошел и студент-психолог, прорывавшийся через вахтеров ВГИКа, чтобы послушать доктора философских наук Мераба Мамардашвили, советского философа, а потом попал к Георгию Щедровицкому, методологу, превратившему мышление в технологию и спор в инструмент развития. Сегодня тот студент — доктор психологических наук, директор Института опережающих исследований им. Е. Л. Шифферса Юрий Громыко. Все, что он делает в образовании, выросло из тех кружков, где человек учился не просто думать, а расти через мысль.

— Когда я учился в университете, возникло стойкое ощущение, что жизнь проходит мимо, — рассказывает Юрий Вячеславович. — Лекции были правильные, учебники — утвержденные, разговоры — безопасные. Все казалось упакованным в целлофан. И вдруг — трещина.

Где-то в Москве шли странные семинары, на которых спорили так, будто от этого зависело устройство мира. Говорили о Хайдеггере, о Гуссерле, о Декарте, а потом — о схемах деятельности и атомных реакторах.

— Я прорвался туда буквально через вахтеров ВГИКа, где Мераб Мамардашвили читал лекции по философии сознания. И с этого момента все началось.

В те годы это называлось просто — «кружок». Но на самом деле это была машина мышления, лаборатория нового типа.

Московский методологический кружок — ММК — вырос из логического кружка 1950-х, где вместе работали Александр Зиновьев, Мераб Мамардашвили, Георгий Щедровицкий, Борис Грушин и другие. Они пытались вытащить мышление из догмы, очистить философию от комсомольского официоза.

Постепенно центр сместился к Георгию Петровичу Щедровицкому — человеку необычайной силы и внутренней инженерной логики. Он понимал: просто «думать» недостаточно. Мышление — это деятельность, организованная определенным образом, и именно эту организацию он и создавал. Так родилась система мыследеятельностной методологии — способ мыслить в действии, действовать осмысленно, осуществлять мыслекоммуникацию — передачу мысли, которая требует действия.

Уникальность кружка заключалась в том, что он соединял философию, психологию, инженерию, организацию, даже дизайн. Это было место, где мысль не повторяли — ее строили и проживали. Где понятия рождались в споре, а схемы рисовались прямо на стенах.

Щедровицкий говорил: «Чтобы стать методологом, нужно семь лет вкалывать». И это было не преувеличение — семь лет настоящей работы ума.

На втором курсе мне стало ясно, что психология, преподававшаяся тогда, — беспомощна. Все было про «процессы», «механизмы», но не про жизнь.

Через знакомого я попал на одно из мероприятий методологов — в *Новоуткинск (небольшой поселок недалеко от Свердловска), где Щедровицкий и свердловские дизайнеры обсуждали, «что такое движение и может ли дизайн существовать в форме движения?» Снаружи — спор, внутри — кипение. Люди, казалось, спорили о мелочах, но через час становилось ясно: они передвигают границы мысли.

Я вышел оттуда как из другой реальности.

Потом была оргдеятельностная игра на Белоярской АЭС в 1981 году, еще до трагедии на Чернобыльской АЭС. Нам предлагалось решить конкретную задачу: закрывать ли реактор, который отработал двадцать лет или продолжать его эксплуатацию. Инициатором стал директор станции — человек смелый, но в сложном положении. Он рассказал, как его вызвал министр и сказал буквально: «Если ответишь правильно — станешь замминистром. Если ошибешься — лишишься партийного билета и вылетишь из отрасли».

Щедровицкого, уже исключенного из партии, пригласили провести эту игру — разобраться в ситуации, где не было готовых ответов. Мы попали в настоящую кашу: инженеры и начальники говорили разное, каждый тянул в свою сторону, многие просто врали, чтобы спасти себя. К третьему дню все выдохлись — каждый высказал все, что знал, и привычные экспертные позиции рассыпались.

И вот тогда началось настоящее мышление — когда исчерпаны все слова, когда не можешь спрятаться за должность или дисциплину. Мы перестали играть в специалистов и начали искать, что делать на самом деле. Это ощущение — будто тебя обнажили до основания — я запомнил на всю жизнь. После этой игры я понял: мышление начинается там, где кончается уверенность.

Кружок был устроен как живой организм. В нем существовали три формы участия, которые я позже назвал «тройной траекторией роста»:

1. Кружок, где ты учишься — впитываешь и копируешь;
2. Кружок, где ты на равных — споришь, ищешь, пробуешь;
3. Кружок, где ты ведешь — держишь рамку и отвечаешь за других.

Когда эти три позиции соединяются, возникает особая динамика — «колесико сознания». Ты переносишь опыт из одной позиции в другую и начинаешь понимать самого себя.

Щедровицкий требовал точности. Он не терпел ленивой мысли. Он говорил: «Методолог проблематизирует прежде всего самого себя». И это означало: нельзя спрятаться за книжку, нельзя ссылаться на начальство — ты сам несешь ответственность за мысль.

Иногда в кружках случались «маленькие революции». Там рушились статусы, переворачивались привычные иерархии. Тот, кто был «главным теоретиком», мог в игре оказаться беспомощным. А вчерашний студент вдруг предлагал решение, которое меняло ход всей дискуссии. Это была школа настоящего взросления.

После таких игр возвращаться в университет было мучительно. Ты за неделю проживал целую жизнь: решал сложнейшие задачи, сталкивался с реальными противоречиями, видел, как меняются люди.

А твои однокурсники тем временем, как я потом шутил, переставляли промокашку с левого края стола на правый. Для них ничего не происходило. А у меня за неделю рушился и пересобирался мир.

Я понял тогда простую вещь: образование — это не про «услуги». Это про события мышления, в которых человек меняется. Кружок был именно такой формой — событием, в котором рождается интерес и вместе с ним — новое «я».

Современная школа снова теряет нерв. Она стала сервисом. Родители требуют, учителя отрабатывают, дети скучают. Интерес заменен мотивацией.

А ведь интерес — это и есть форма жизни ума. Его нельзя навязать, но можно возбудить, если поставить настоящую задачу.

Из опыта тех лет я бы вынес три принципа, которые сегодня нужно вернуть.

1. Лидер кружка — профессия.Это не менеджер и не шоумен, а человек, который держит рамку задачи, задает темп, переводит разговор в действие и первым говорит: «Я не знаю, давайте разбираться». Таких лидеров нужно растить специально.

2. Работа с невозможными задачами.Уроки должны превращаться в игры — не в развлечение, а в организационно-деятельностные формы, где ребенок проделывает реальное усилие — от уверенности к растерянности, а потом к открытию.

3. Культура самоопределения.Мы должны вернуть веру в интеллект как ценность и понимать, что личное самоопределение — это риск и ставка на свое мышление. Воспитывать не карьеризм и наращивать «портфолио», а способность стоять на своем мышлении и не бояться думать.

Георгий Щедровицкий умер в 1994 году. Но то, что он создал, живо — не как метод, а как образ жизни. Когда я сегодня веду занятия, я вижу те же глаза, что были когда-то у нас — блеск, когда человек впервые находит в себе силу думать. И я понимаю — эта линия продолжается. Мне нравится то, что делает Ассоциация кружков, но ее олимпиады, игр, журнала недостаточно, ей нужен проект школы нового, особого типа.

Кружок — не прошлое. Это форма будущего. Форма, в которой интеллект снова становится движением, а движение — способом быть человеком.